Неточные совпадения
А кто знает имена многих и многих титулярных и надворных советников, коллежских асессоров, поручиков и майоров, которые каждый год ездят
в непроходимые
пустыни, к берегам Ледовитого моря,
спят при 40˚ мороза на снегу — и все это по казенной надобности?
«Да, артист не должен пускать корней и привязываться безвозвратно, — мечтал он
в забытьи, как
в бреду. — Пусть он любит, страдает, платит все человеческие дани… но пусть никогда не
упадет под бременем их, но расторгнет эти узы, встанет бодр, бесстрастен, силен и творит: и
пустыню, и каменья, и наполнит их жизнью и покажет людям — как они живут, любят, страдают, блаженствуют и умирают… Зачем художник послан
в мир!..»
Уныние поглотило его: у него на сердце стояли слезы. Он
в эту минуту непритворно готов был бросить все, уйти
в пустыню, надеть изношенное платье, есть одно блюдо, как Кирилов, завеситься от жизни, как Софья, и мазать, мазать до
упаду, переделать Софью
в блудницу.
Здесь был только зоологический Розанов, а был еще где-то другой, бесплотный Розанов, который летал то около детской кроватки с голубым ситцевым занавесом, то около постели, на которой
спала женщина с расходящимися бровями, дерзостью и эгоизмом на недурном, но искаженном злостью лице, то бродил по необъятной
пустыне, ловя какой-то неясный женский образ, возле которого ему хотелось
упасть, зарыдать, выплакать свое горе и, вставши по одному слову на ноги, начать наново жизнь сознательную, с бестрепетным концом
в пятом акте драмы.
Когда
в наши руки
попадет, мы, пожалуй, и вылечим… если потребуется, мы на сорок лет
в пустыню выгоним…
Бывало, Агафья, вся
в черном, с темным платком на голове, с похудевшим, как воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом, сидит прямо и вяжет чулок; у ног ее, на маленьком креслице, сидит Лиза и тоже трудится над какой-нибудь работой или, важно поднявши светлые глазки, слушает, что рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и ровным голосом рассказывает она житие пречистой девы, житие отшельников, угодников божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые
в пустынях, как спасались, голод терпели и нужду, — и царей не боялись, Христа исповедовали; как им птицы небесные корм носили и звери их слушались; как на тех местах, где кровь их
падала, цветы вырастали.
Пришел он
в лес дремучий, темный, неисходимый,
пал на землю и возрыдал многими слезами:"О прекрасная мати-пустыня! прими мя грешного, прелестью плотскою яко проказою пораженного!
— А как бы тебе сказать? — отвечал он, — пришед
в пустыню,
пал ниц перед господом вседержителем, пролиял пред ним печаль сердца моего, отрекся от соблазна мирского и стал инок… А посвящения правильного на мне нет.
Калмыки
в течение одного года потеряли 100 000 человек, кои
пали жертвою меча или болезней и остались
в пустынях Азии
в пищу зверям или уведены
в плен и распроданы по отдаленным странам
в рабство.
Приехавши
в главный город края, мы остановились
в большом казенном доме,
в котором мы буквально терялись как
в пустыне (князь не имел семейства). Было раннее утро, и мне смертельно хотелось
спать, но он непременно желал, чтобы немедленно произошло официальное представление, и потому разослал во все концы гонцов с известием о своем прибытии. Через два часа залы дома уже были наполнены трепещущими чиновниками.
Увы! то пленники младые,
Утратив годы золотые,
В пустыне гор,
в глуши лесов,
Близ Терека
пасут уныло
Черкесов тучные стада,
Воспоминая то, что было,
И что не будет никогда!
И этот вопиющий голос не был голос
в пустыне: усастый Орест протащил своего Пилада [Орест и Пилад — имена двух верных друзей, ставшие нарицательными (греч. миф.).] сквозь щель едва отворенных ворот. Тут началась толкотня, писк, крик; некоторые с моста
попадали в воду.
Ему нужна
пустыня, лунная ночь; кругом
в палатках и под открытым небом
спят его голодные и больные, замученные тяжелыми переходами казаки, проводники, носильщики, доктор, священник, и не
спит только один он и, как Стенли, сидит на складном стуле и чувствует себя царем
пустыни и хозяином этих людей.
— Она это… была всем дворянам-то… и всей прочей околичности… все равно что столп огненный,
в пустыне путеводящий, и медный змей, от
напастей спасающий.
Но голос: «О путник, ты долее
спал;
Взгляни: лёг ты молод, а старцем восстал;
Уж пальма истлела, а кладез холодный
Иссяк и засохнул
в пустыне безводной,
Давно занесённый песками степей;
И кости белеют ослицы твоей».
Но, милая моя, самая суть, самый гвоздь легенды заключается
в том, что ровно через тысячу лет после того, как монах шел по
пустыне, мираж опять
попадет в земную атмосферу и покажется людям.
Целую неделю я гляжу на полосу бледного неба меж высокими берегами, на белые склоны с траурной каймой, на «
пади» (ущелья), таинственно выползающие откуда-то из тунгусских
пустынь на простор великой реки, на холодные туманы, которые тянутся без конца, свиваются, развертываются, теснятся на сжатых скалами поворотах и бесшумно втягиваются
в пасти ущелий, будто какая-то призрачная армия, расходящаяся на зимние квартиры.
— А вот как нас с тобой ограбят, так и услышишь, да поздно… Чудак! — прибавлял он, быстро впадая
в «сердце», — какая это есть сторона, не знаешь, что ли? Это тебе не Расея! Гора, да
падь, да полынья, да
пустыня… Самое гиблое место.
Каково же поэтому было удивление монахов, когда однажды ночью
в их ворота постучался человек, который оказался горожанином и самым обыкновенным грешником, любящим жизнь. Прежде чем попросить у настоятеля благословения и помолиться, этот человек потребовал вина и есть. На вопрос, как он
попал из города
в пустыню, он отвечал длинной охотничьей историей: пошел на охоту, выпил лишнее и заблудился. На предложение поступить
в монахи и спасти свою душу он ответил улыбкой и словами: «Я вам не товарищ».
Так, вероятно,
в далекие, глухие времена, когда были пророки, когда меньше было мыслей и слов и молод был сам грозный закон, за смерть платящий смертью, и звери дружили с человеком, и молния протягивала ему руку — так
в те далекие и странные времена становился доступен смертям преступивший: его жалила пчела, и бодал остророгий бык, и камень ждал часа падения своего, чтобы раздробить непокрытую голову; и болезнь терзала его на виду у людей, как шакал терзает
падаль; и все стрелы, ломая свой полет, искали черного сердца и опущенных глаз; и реки меняли свое течение, подмывая песок у ног его, и сам владыка-океан бросал на землю свои косматые валы и ревом своим гнал его
в пустыню.
— Ведь если я пойду
в пустыню и крикну зверям: звери, вы слышали, во сколько оценили люди своего Иисуса, что сделают звери? Они вылезут из логовищ, они завоют от гнева, они забудут свой страх перед человеком и все придут сюда, чтобы сожрать вас! Если я скажу морю: море, ты знаешь, во сколько люди оценили своего Иисуса? Если я скажу горам: горы, вы знаете, во сколько люди оценили Иисуса? И море и горы оставят свои места, определенные извека, и придут сюда, и
упадут на головы ваши!
Проснулся и он, властелин
пустыни, и медленными шагами выходит из зарослей, куда загнало его
в полдень солнце и где он после кровавого пира, утолив из ручья, жажду,
спал в тени до наступления ночи.
Материал для моей газеты «Сын Гостиного Двора» так и
падает мне
в руки, как некогда
падала с неба манна евреям, путешествовавшим
в пустыне.
В море потоп,
в пустыне звери,
в мире беды да
напасти!..